Описание случая. Способность понимать пережитый опыт

К.У. (давайте будем назвать ее К.У.) пришла ко мне в терапию скорее вопреки, чем по собственному желанию. Клиентка переехала из другого города и ей понадобился психотерапевт для продолжения работы. Казалось бы, все просто. Но каждый раз, когда я видела К.У., эта женщина рассказывала о том, какой у неё был замечательный психотерапевт «там» и как ей все не нравится здесь. 

- И люди не те, и город не тот, и тебя я не знаю. Только ты не обижайся, это было бы с любым психотерапевтом, дело не в тебе, я бы так со всеми себя вела. У меня нет конкретного запроса, я очень волнуюсь перед каждой встречей с тобой и как будто от чего-то отстраняюсь - повторяла она из раза в раз и горько плакала. 

«Хорошие наши дела, ох уж эти мне «как будто» и «чего- то», так сразу меня мало кто обесценивал», - ворчала про себя я и не понимала, зачем ещё кроме выполнения нормативов она ко мне ходит. Думаю, что К.У. тоже это не знала. 

Тем не менее, раз в неделю передо мной возникала раздраженная женщина средних лет, замужем, без детей и особых примет. Выросла К.У. в небольшом селе, ранее работала преподавателем, оставила работу и уехала вслед за мужем сначала в другую страну, а затем в другой город, вернее в маленький небольшой городок, который она возненавидела. Со слов клиентки жизнь ее состоит из обычных домашних хлопот и забот: дом, огород, уход за животными, иногда, по случаю, она немного подрабатывает. Есть брат, с которым сложились непростые отношения из-за потенциального наследства и жилищных вопросов. Родители живут далеко от нашей героини. С детства в их семье совсем не принято было проявлять теплые чувства или говорить о них, никто не обнимал другого, даже в крайнем редком случае. 

С каждой встречей напряжение в работе росло, клиентка все чаще впадала в какое-то непонятное состояние, говорила, что злится на меня, но не понимает, за что. Все ее раздражает, и она больше так не может; что именно не может, она тоже не знает, просто чувствует сильную злость, и все. Такие вспышки происходили в самые неожиданные моменты сессии. Сначала мне было страшно, позже хотелось оправдаться в своей некомпетентности, внутри я очень злилась, но К.У. ничего не говорила. Как будто если я скажу ей, что злюсь, то предам какой-то наш негласный договор. 

От такой работы я очень уставала, считала себя неэффективной и растерянной. Зачем она ко мне ходит, если ей все не нравится? В таких моих раздумьях прошли несколько первых сессий. 

Поскольку терапия предполагалась длительной, параллельно мы углублялись в детство К.У. Она открыто рассказывала о своих родителях и об их сложных отношениях. Отец пил, сильно избивал мать, постоянно ее ревновал и оскорблял в присутствии других. Бабушка по линии отца жила вместе с ними, никогда не вмешивалась в отношения супругов, иногда прятала и оберегала К.У. Мать со временем начала выпивать, и в словах клиентки, хотя так прямо она об этом не говорила, появился оттенок обвинения, что мать сама виновата, что отец так к ней относился. Вообще, отношения родителей не вызывали у К.У. во время рассказа никаких эмоций, как будто речь шла об обыденных вещах, и это нормально- так жить. 

На поверхность выходили проблемы клиента из деструктивной семьи, в которой есть зависимый отец, насилие, где много конфликтов во взаимоотношениях, где никто не выражает и не обсуждает чувства, семьи, где «холодно» и не выносят «сор из избы». 

Я много работала над формированием доверительных и безопасных отношений в терапии, очень старалась принимать агрессивные проявления К.У., но это вызывало у нее все большую подозрительность, сопротивление и недоверие ко мне. 

- Мне тяжело об этом говорить. Но на хер оно мне все надо! Это на хер все никому не надо, только деньги! У меня нет доверия… - злилась К.У. 

Я внимательно ее слушала и терпеливо уточняла, о чем именно тяжело говорить, что именно ей и никому не нужно, к кому нет доверия. В основном, все сводилось к семье и ко мне. Каждый раз, встречаясь с новой волной сопротивления, я поддерживала себя мыслью о том, что в истории клиентки не было опыта принятия ее злости другим человеком и что она меня испытывает и вот- вот начнет доверять. Но это не происходило. К.У. понимала, что она меня все время проверяет, и даже сама не верила, что я такая терпеливая оказалась. Женщина была постоянно напряжена, она была готова к нападению в любой момент, и нужно все время быть на чеку, чтобы защищаться. 

Где-то на 6 сессии проявилась тема сильной злости на мать: работая с «горячим стулом», К.У. прямо захлебывалась от своей злости (наверное, я впервые до конца поняла и ощутила, почему стул именно «горячий»). Искры сыпались отовсюду.  

Эта сессия стала для меня надеждой на то, что за такой яркой работой последует снижения градуса злости, и я наконец увижу, что за ней стоит. Так и произошло, сразу в конце сессии К.У. почувствовала прилив тепла, который она не могла распознать, и даже начала говорить о любви и о том, что не может никому сказать прямо, что она любит, но вот если бы она могла… 

Я очень радовалась и не скрывала это, прямо психотерапевтический праздник какой-то. Но быстро сказка сказывается, да не быстро дело делается… 

На следующую сессию ко мне опять пришла раздраженная и недоверчивая К.У. Я ожидала регресс, но не хотела в это верить. С каждым днем я дорожила ею все больше и боялась, что она от меня уйдет. Самое время идти на супервизию. Так и сделала. 

Внезапно наступили летние каникулы, затем примчался Интенсив в Карпатах, перерыв в нашей терапии был достаточно длительный, осенью мы обе нехотя начали работать. Первые несколько сессий прошли в непринужденной обстановке дефлексии. Со временем между нами опять появились напряжение и злость. Я решила честно сдаться и сказала, что не могу ей помочь и что сил больше моих нет. Предложила завершить терапию и порекомендовать кого-нибудь из коллег. Уж очень сложно мне давалась эта работа. На что К.У. сказала, что она понимает, как мне тяжело, и что она хотела бы продолжить, и работать будет честно и регулярно. Я опять сдалась и думаю, что это стало ключевым поворотом в нашей дальнейшей работе. 

Еще через несколько сессий (подозреваю, что этому предшествовала глубокая групповая работа) К.У. пришла очень взволнованная и начала сразу рыдать (нельзя назвать это состояние плачем), она прямо рыдала и даже не могла говорить. Я не мешала и не задавала вопросов, чувствовала, как пространство между нами меняется, наполняясь страхом и страданием. Вдруг она сказала: «Он меня изнасиловал, я вообще никогда не доверяла мужчинам. Я даже не понимаю, как я оказалась в его комнате, и как он закрыл за мной дверь. Я кричала и звала на помощь, но никто меня не слышал. После он меня просто выпустил. Все в общежитии об этом знали, и я была не первой». 

Атмосфера в комнате стала очень хрупкой, воздух казался стеклянным. В этот момент я очень сопереживала и сочувствовала К.У. Мы обе плакали, я поделились своими прошлыми историями и переживаниями, которые ее поддержали. Впервые я почувствовала облегчение, она мне открылась. Несмотря на то, что сексуальное насилие было около 20 лет назад, К.У. никому не говорила о нем, кроме мужа. Все это время клиентка жила, эмоционально погруженная в травму. Я чуть больше приблизилась к пониманию природы ее агрессивного поведения. Для меня это был знак большого доверия и безопасности в наших отношениях. Мы больше не были противниками, это был новый этап в терапии. Дальше предстояла еще длительная и плодотворная работа, на которую мы обе были настроены. Так прошло некоторое время. 

Следующим переломным эпизодом в наших отношениях опять стал кризис. Материальный вопрос не давал мне покоя, из-за продолжительности и регулярности терапии я дала опрометчивое обещание и не повышала стоимость сессии К.У. больше чем год, таким образом с ней я работала по самой низкой цене и понимала, что эта ситуация меня очень тяготит. Наши зависимые отношения набирали обороты, мне казалось, что я местами Сизиф, и уже злилась, но вида не подавала. Одним вечером К.У. решила отменить запланированную на завтра сессию, на мой взгляд, по совершенно неважной причине. Я собралась с силами, позвонила ей и сказала, что стоимость сессии возрастает или придется завершить терапию. Мое внутреннее ощущение и внешняя реакция К.У. были такими, словно я озвучила смертный приговор, и его еще нужно оплатить. Хотя на самом деле это было не так. Повышение стоимости не было значительным. После некоторых переговоров мы пришли к согласию. 

Через неделю уже обсуждали наши отношения, оказалось, что К.У. совершенно не подходит, когда на нее или просто рядом кто-нибудь злится, особенно это касается мужа, ему злиться вообще нельзя, потому что К.У. впадает в ярость и вообще не понимает, что с ней происходит. Я не могла пропустить такой случай и рискнула разозлиться в сессии, даже не на нее, находясь просто рядом. Результат был странный: клиентка перестала чувствовать свое тело и начала говорить о фантазиях, как будто перешла из реального мира в мистический. После завершения сессии у меня появилось непонятное чувство страха.  

На следующей встрече К.У. сказала, что совсем не чувствует свою злость, я не поверила в это, поскольку много раз была свидетелем того, как она прекрасно злится.  

«Вернее, - уточнила она, - я боюсь злиться, потому что я не чувствую себя. Не чувствую, что контролирую, злость очень сильная, и именно это со мной произошло, когда ты сказала, что повышаешь стоимость или мы прекращаем работать». 

Моя гипотеза состояла в том, что я имею дело с яростью, и это во многом объясняет мой страх после сессии и постоянное желание подавить свою злость. Когда я звонила К.У., это была не терапия, и я неосознанно позволила себе разозлиться на нее и перестала быть такой терпеливой, как раньше. Можно даже сказать, что я манипулировала. И в результате я встретилась с яростью клиентки, которая сопровождала ее механизм слияния и направлена была не на восстановление границы контакта, а на отчаянное желание удовлетворить потребность в привязанности. Можно предположить, что постоянная агрессивность К.У. и ее чрезмерная злость и страх, переходящие в ярость на мужа, – это реакция на его желание сделать что-нибудь не так, как ей нужно, и так она поддерживает слияние. 

Я осмелилась спросить К.У., когда раньше она переставала так чувствовать себя и боялась злиться. Клиентка начала рассказывать, что отец не просто бил мать, а мог в драке сломать ей руку или кости, и делал это регулярно, а она, маленькая девочка, всегда защищала маму и боялась, что ее не будет рядом, когда в очередной раз начнется драка. Этой детали я не знала, и раньше она мне не говорила. 

- Отец очень любил меня, и я точно знала, что он со мной ничего не сделает, - гладя на меня широко открытыми глазами, говорила К.У.  

Я была в шоке от того, как долго она скрывала и не рассказывала эту страшную деталь своего детства. К.У. плакала и повторяла, что рядом с ней нельзя злиться, и она очень сильно пугается в этот момент и теряет себя, может сделать все что угодно. Я пожалела ее и подумала о том, сколько же нужно иметь сил маленькой девочке, чтобы защищать свою любимую маму от отца, которого она тоже любит. И что читать о том, как ребенок становится «живым щитом» для своей матери и встретиться с этим в психотерапевтической практике – это две большие разницы. И порадовалась, что мы сделали еще один шаг навстречу друг другу, ведь ярость можно почувствовать только в значимых отношениях.  

Впереди, я надеюсь, у нас еще будет много совместных открытий. Игра продолжается…