Обдумывая Пересмотренный Гештальт: глубокий анализ

Складывается впечатление, что люди делятся на две категории после прочтения новой книги Гордона Уилера «Пересмотренный Гештальт»: на тех, кто полюбил, и тех, кто ненавидит автора. Эта книга бросила вызов и пробудила очень многих читателей – лишь немногие остались равнодушными. Мне хотелось бы полюбить эту книгу. 

Разница реакций зависит от того, к какому жанру ее отнесли и по какому критерию ее критикуют. 

Многим понравилась книга по одной причине, которая заставляет и меня полюбить работу Гордона. Уилер описывает некоторые ценности, традиции и идеи, которые, я считаю, являются важными для гештальт-терапии. Несмотря на теоретическую базу, из которой Уилер получил вдохновение, он использовал совершенно иной подход, чтоб объяснить и обосновать эти ценности. Когда же анализ теоретических и исторических материалов, научные концепции, использованные Уилером для связи этих тем в конечное его собственное теоретические утверждение детально исследуются, - читатели начинают реагировать гораздо более критически на книгу. 

Интерес Уилера вызывает то, что может быть названо «people-центрированная» гештальт-терапия. Он подчеркивает, что «гештальт» больше и намного устойчивее, чем кратковременные процессы и подпроцессы отдельно взятого индивида; а также настаивает, чтоб мы развивали феномен, который больше во времени и пространстве, чем момент, и более социальный и психологический, чем упрощенная, минималистическая, механическая и биологическая метафора «пережевывание» как парадигма автономного функционирования. Он подчеркивает важность исторических и общественных процессов, которые имеют существенное значение для понимания человека. 

Уилер оспаривает некоторые индивидуалистические клише 1960-х годов, однозначно «размещая» индивида в социальном контексте (группы, организации, институты и т.п.), и утверждает, что терминология гештальт-терапии должна быть использована для исследования как индивидуальных личностных, так и социально (общественно)-организационных процессов. 

Клинически он рассматривает поведение с функциональной точки зрения, а не как двухсторонний процесс – здоровье (контакт) и патология (сопротивление). Его клинический подход состоит в теоретической интеграции «сопротивления» в наше привычное понятие «функции контакта». Он резко возражает против механического катарсиса, противоречивого и индивидуалистического подхода к практике гештальт-терапии. Ко всему этому, кроме его теоретического объяснения, я только добавлю: «Аминь!» 

Он приводит пример из своей работы с французской группой, в которой он ставит под сомнение невысказанные предположения об определенных убеждениях и методах (напоминающие поздние 60-е годы). В этой группе не было «совместного выражения» («выражения общего») (с. 172), считалось, что у каждого человека есть стопроцентная ответственность за себя, при этом полностью отсутствовала ответственность за то, как он влияет на других и что происходит между членами группы. «Ответственность за себя, ни в коем случае не за кого другого и не за отношения между участниками, не за группу в целом» (с. 173). «Структура группы… такие фигуры, как опора (самодостаточность) и дифференциация, появлялись как бы без основания, в то время как поддерживающее, заботливое пространство или даже приближение к другим (группе в целом) не поощрялось… При таких «контактных» обстоятельствах не удивительно, что не было даже малого контакта… потому что он бы пересек внутренние границы индивида» (с. 173). 

Вторая причина, по которой я хотел полюбить эту книгу, состояла в том, что она стала серьезной попыткой теоретического анализа и формирования – нам нужно больше этого в гештальт-терапии. У Гордона, очевидно, был академический интерес к истории культуры и теории гештальт-терапии, что выразилось в креативном подходе к теоретическому анализу и перестроению гештальт-терапевтической теории. Он предпринимает смелые новые шаги, которые пытается совершить, благодаря пониманию существующей теории. Он дерзко ставит под сомнение наиболее фундаментальные утверждения гештальт-терапевтической теории; например, он переспрашивает, происходит ли опыт проживания на границе контакта, действительно ли он происходит именно там? Он не утверждает, что все является идеальным в гештальт-терапевтической теории, но и не отрицает ее во имя новой панацеи. 

Уилер объяснил очень важные теоретические основы и их связь с интересными историческими событиями. Например, он попытался соотнести Перлза и Гудмена с расхождениями между различными гештальт-психологами. Он затрагивает неразрешенные теоретические несовпадения в теории гештальт-терапии: противоречия между индивидуалистическими, анархистскими предубеждениями и холизмом в гештальт-терапии, между личностью как экзистенциальной отдельной единицей и биологической составляющей человечества. Он также поднимает вопрос о связи между «поздней перлзовской автономией» (с. 173) как понятием зрелости (взрослости) функции сэлф (способность опираться на самого себя) и формулировкой ретрофлексии как патологии (из-за того, что человек как бы делает что-то для себя, а не контактирует с другим). 

К сожалению, когда я прочитал внимательно эту книгу, мое желание ее полюбить улетучилось. Намерения Уилера при написании ее не оправдали себя: я не увидел полного понимания истории и теории, чтоб предпринять шаги для построения новых концепций и разрешения старых противоречий. Таким образом, мой первоначальный энтузиазм при пролистывании книги превратился в недоверчивость и разочарование в теоретической несостоятельности, которая обнаружилась при более подробном изучении теории, представленной в этой книге. 

Поэтому те, кто ненавидят эту книгу, являются теми, кто оценивают ее с теоретической точки зрения. Читая его суждения о социальных вопросах и клинических спорах как политических позициях, я хочу отдать должное этой работе. Уилер поднял необходимые вопросы и задачи. Я могу легко согласиться с большей частью его клинической точки зрения; она продолжает традицию Польстеров и «диалогических» гештальт-терапевтов (таких как Линн Якобс, Ричард Хайкнер и мою). Если смотреть с этой стороны, тогда книга хорошо и четко написана, дает пищу для размышлений и «приправлена» стимулирующими историческими и теоретическими идеями. Большинство из того, что он «защищает», не является новым для гештальт-терапии (несмотря на его заверение), и не все его идеи (мнения и позиции) являются точными и научными; тем не менее, книга заслуживает прочтения. 

К сожалению, с теоретической точки зрения исторический и теоретический анализ Уилера, его предложения и научные выводы очень «дефектны», поэтому эта книга не нашла свое признание среди читателей и критиков. 

Парадоксальная теория изменений является наиболее простой и совершенно необходимой частью гештальт-терапевтической теории. Хотя Уилер и случайно «намекнул» на какой-то свой подход, но это продемонстрировало, что он не совсем понимает эту теорию. Он говорит, что называть что-то парадоксальным нелогично, «потому что здесь нет никакого парадокса» (с. 40). Он делает вывод, что модель фокусирования на осознанности является «способом влияния на действие». Уилер отказывается от парадокса, потому что он неточный, неопределенный и, как он считает, слишком простой. 

Парадокс – это выражение, которое может казаться противоречивым, неправдоподобным или абсурдным, но которое может быть истинным по факту (Словарь Американского Языка “Webster’s New World Dictionary of the American Language”, с. 1060). Парадоксальная теория не просто повышает уровень осознанности вариантов действий, но и объясняет философию соотношения осознанности с изменениями. Например, чем больше человек пытается измениться с помощью осознанности или других способов, тем больше он остается прежним, но понимая и присваивая это,- парадоксально- изменение происходит на организменном уровне. 

Центральные идеи Уилера точно так же оказываются ошибочными. Уилер рассматривает теорию Перлза и Гудмена как «связь фигур» и утверждает, что мы исследуем «структуру фона». Он не говорит просто: «Давайте проанализируем (пусть даже фигурально), как организован фон» или «Давайте опишем структуру социальных процессов через ее проявляющиеся фигуры». Уилер постоянно повторяет «структурированный фон» взаимодействия и верит, что вместо структурированного фона гештальт-терапия рассматривает фон как «отсутствующий», размытый или неважный, говоря о концепте «пустого фона». 

Вся работа Уилера основывается на идее «структурированного фона» взаимодействия. Во всех темах, обсуждаемых выше, Уилер понимает сложность в гештальт-терапевтической теории в том, как будто бы гештальт-теория исключительно концентрируется на фигуре, изолированной от фона, и что фону не уделяется совершенно никакое внимание. По его мнению, такая «сложность» теории из-за того, что Фриц Перлз находился под сильным влиянием Вертгеймера, а не Левина и Гольдштейна. Это самая важная тема в его книге; весь его анализ основан на этом, включая его анализ сопротивления. Но это является и наиболее проблематичным аспектом его книги. 

Несмотря на то, что я думаю, что его исторические утверждения стилистически точны, влиятельны и обоснованны, Уилеру присуща тенденция к упрощению и неправильному истолкованию положений, трудностей и проблем. То, как он преподносит свои интерпретации, рождает сомнения во мне, насколько в целом достоверны его выводы и предположения касательно других теоретиков. 

Давайте предположим, что на Перлза действительно оказал большее влияние Вертгеймер, чем Левин или Гольдштейн. Вертгеймер был склонен к приписыванию гештальта к условным стимулам (было признано и самим Уилером), что постоянно обсуждалось в кругу немецких гештальтистов. Гештальт находится в человеке, как это происходит в гештальтпсихологии Вильяма Штерна, или в стимулах? Несмотря на то, что в гештальт-терапевтической теории Перлза, Хефферлина и Гудмена «гештальт» формируется из взаимодействий «воспринимающего» и тем, что он воспринимает, основной принцип феноменологии, который Перлз лично разработал (но не был последователен в приписывании «гештальта» отдельному человеку, особенно в 1960-х гг.), говорит о том, что действительность состоит только из опыта переживания отдельного человека. Этот аспект перлзовского «организменного» высказывания самим Перлзом приписывается влиянию Гольдштейна, хотя мы можем видеть, что это является искажением идей Гольдштейна. Это и есть противоречие между Перлзом и Вертгеймером и область, в которой Фриц извлек большую выгоду из влияния Вертгеймера. 

Уилер, кажется, не может оценить изящества точки зрения Вертгеймера на поле, в то время как то, что Вертгеймер отказался от факторов, которые наиболее интересны для развития теории личности, предпочитая проверять информацию в лаборатории, есть правда. Я не думаю, что позиция Уилера в достаточном объеме отдает должное идеям Вертгеймера. Например, в книге «Продуктивное мышление» Макс Вертгеймер рассказывает, как теория относительности была сформирована с помощью продуктивного мышления, он объясняет решения социальных и организационных проблем. Его рассуждения являются одними из самых точных демонстраций того, как работает теория поля, которые я когда-либо читал. 

Точно так же Уилер выдергивает несколько идей Курта Левина из контекста, отделяя их от остальной работы, и соединяет их вместе так, что они неадекватно отражают позицию Левина. Например, цель всей работы Левина была направлена против концепции ригидности, статических сил, организующих поле, в то время как поддерживала важность факторов, которые составляют поле в данный момент времени. Это диссонирует со структурным анализом Уилера, хотя он и использует это понимание как основу для своей теории структурированного фона взаимодействия. «Структурированный фон» – это фон, который объединяет в себе поле до того, как начнут действовать новые факторы поля, и любые фигуры смогут сформироваться; это утверждение негибкое (ригидное), он выбирает понятие «статические силы» вместо «процесса», которое включает в себя настоящее и прошлое понимание опыта проживания в поле. 

Я считаю, что его анализ ранних перлзовских работ неубедителен. Он подвергает анализу самые первые работы Фрица, даже не включая одну из, пожалуй, самых лучших ранних теоретических работ, например, «Теория и техника личностной интеграции» (1948). По моему мнению анализ Уилера и пренебрежительное упущение перлзовского обсуждения в «Эго, голод и агрессия» -замены ассоциативной психологии гештальтпсихологией- сильно перегибает палку (Уилер, 1991, с. 46). Уилер утверждает, что перлзовское теоретизирование не входило в рамки британского ассоцианизма, и спекулирует Фрица свободными ассоциациями и ассоцианизмом (и, более того, он продолжил это делать, так как его догадки подтвердились). Перечитывая «Эго, голод и агрессия», я вновь стал уважать теорию поля, которая абсолютно четко включена в эту книгу. 

Я считаю, что Перлз не намеревался касаться британского ассоцианизма как такового и он не запутался в свободных ассоциациях. Он абсолютно ясно соотносит проблему свободных ассоциаций с провалом классического психоанализа, который утверждал понимание того, как клиент осознает или не осознает. Например, осознанность осознанности, неуважение к процессу сопротивления определенной осознанности и ее недостаточности в прояснении процесса отчужденности функции эго. 

Снова и снова в «Эго, голод и агрессия» Перлз демонстрирует явное понимание теории поля. Он ни в коей мере не является ученым, но его книга точна, пусть даже неорганизованна, но раскрывает теорию поля. Ассоциативной психологией ему присваивали механистическое, ньютоновское, линейное, позитивное, ассоциативное направления. Более того, Перлз напрямую и поименно работал с разными профессионалами над связью гештальтпсихологии (с. 27-28), и даже без явного взаимодействия в его книге определенно заложена основа гештальтисткой теории поля. У меня совершенно нет никаких проблем, чтоб увидеть связь между «Эго, голод и агрессия» и гештальтпсихологией. Мне любопытно, почему Уилер не видит ее. 

Я также считаю, что его историография в вычленении сравнительных вкладов Перлза в гештальт-терапию (через его подлинную рукопись) и Гудмена, анализ отличий в их теоретических взглядах являются неубедительными и упрощенными (хотя и, откровенно говоря, очень интересными). Как Ирвин Польстер написал в недавнем выпуске «Гештальт Журнала» (“The Gestalt Journal”): «Всем хорошо известно, что именно Пауль Гудмен написал второй том «Гештальт-терапии» Перлза, Хефферлина и Гудмена. Но остается загадкой, какая часть из этого состоит из первоначальных концептуальных записей Перлза и какая из личного теоретического взгляда Гудмена» (Польстер, 1991, с. 46). 

Одним словом, я считаю обобщение тенденций Уилером поверхностными и слабо подкрепленными. 

Многие улучшения, которые Уилер предлагает и претендует на их новизну и заполнение ими пробелов в гештальт-терапевтической теории, насколько мне известно, давно уже являются широко распространенными явлениями в гештальт-терапии. Уилер заявляет, что Перлз и Гудмен не смогли подняться «над уровнем организации обычных, несдержанных и изолированных возможностей» (с. 65). Хотя их примеры фигуры/фона и умственного метаболизма могут быть несколько упрощенными, биологическая и парадигмальная концепция оставлена на рассмотрение читателем; их общая дискуссия, начинающаяся изучением мировой политики, общественных организаций, человеческого развития, границ в группах и т.п. – я не увидел Перзла как желающего что-то сократить или упростить, а, напротив, вижу некоторых общественно- ориентированных гештальт-терапевтических теоретиков, которые отрицают и пренебрегают биологическими аспектами развития и функционирования человека, на которых Перлз настаивал как на крайне важных аспектах гештальт-терапии. 

Эта проблема усугубляеся еще тем, что Уилер сопоставляет свою концепцию «структурированного фона» с понятием «пустого фона», которое, он говорит, является частью гештальт-терапевтической теории. Перед тем как проанализировать этот тезис Уилера, будет полезным пересмотреть теорию гештальт-терапии. 

Насколько я понимаю теорию гештальт-терапии, поле создается феноменологически с помощью дифференциации, сконфигурированной одновременно из отношений каждого наблюдателя и всех других, кто «вне его». Эта структура осмыслена через отношения между фигурами, тем, что сознательно выделяется для наблюдателя, и фоном, который лежит «вне» и из которого рождается осознание фигуры. Смысл – это взаимодействие между фигурой и фоном и всегда зависит от потребностей, мотивов человека и контекста. Контекст или содержание включает в себя факторы «других», историю, биологию, культуру, экологию и т.д. 

Ни фигура, ни фон не имеют безусловного и статического бытия, однако могут только сосуществовать как постоянно изменяющиеся полярные феноменологические составляющие общего поля. В теории гештальт-терапии фигура определяется ее отношением к феноменологическому полю, частью которого является индивид и состоит из дифференциации воспринимающего: что является фигурой и что есть фоном для него. Фон – это всё в феноменологическом поле, в котором появляется фигура, и что лежит вне осознанности. Когда человек анализирует аспект, который был в предшествующем моменте (в фоне), тогда этот аспект становится временной фигурой. Затем фигура изменяется, ранняя (предыдущая) фигура отступает из «основной» осознанности и становится частью нового поля, пока аспект, который проявился в поле, стал новой фигурой. Каждое формирование фигуры/фона становится фоном для создания новой фигуры/фона. 

Размер структуры фигура/фон может быть микроскопическим, космическим и между этими двумя. Развитие гештальта по своему масштабу может быть в сторону огромного, маленького или горизонтального изменения. Что касается временного отрезка, формирование фигура/фон может быть очень коротким, пожизненным или каким-либо еще. 

В то время как каждая кратковременная фигура зависит от доминирующей потребности, интереса или мотивации в определенное время, пространстве и контексте, ее общая структура более сложная. Фигура в данный момент может быть продолжением каких-то сторон предшествующей фигуры или же сопротивлением по отношению к предыдущей фигуре, а также может быть собрана на основе новых стимулов сэлф и других. 

Структура фигуры и фона (например, последовательность) не статична, но и не случайно меняющаяся. Когда некоторые стороны этого объединения постоянно воссоздаются в поле (можно даже сказать, что они «продолжительны» и «надежны»), эта структура постоянно меняется и регулируется определенными в данный момент времени факторами поля. Точно так же, как каждое кратковременное формирование фигуры/фона может быть символическим, процесс организации фигуры и фона сам по себе может стать фигурой (например, работа над осознанностью осознанного процесса). Такие большие объединения (формирования) являются важными и решающими элементами фона, даже когда являются неосознанными. 

Перлз, Хефферлин и Гудмен пишут следующее о фигуре и фоне: «Признаком спонтанного внимания и сосредоточения является прогрессивное формирование фигуры/фона, будь то в ситуации восприятия, воображения, вспоминания или практической деятельности. Если присутствующие внимание и волнение (возбуждение) работают вместе, объект внимания становится все более и более цельной, яркой и определенной фигурой на все более и более пустом, не замечаемом, не интересном фоне. Такое формирование цельной фигуры на пустом фоне называется «хорошим гештальтом». 

Но гештальт-психологи в целом недостаточно заинтересовались значением фона. Фон — это все, что постепенно исчезает из внимания в ситуации опыта. То, что включено в фигуру, и то, что включено в фон, не остается постоянным, статичным, оно меняется в процессе динамического развития» (Перлз, Хефферлин, Гудмен, с. 56). 

Нет ничего более базового в гештальт-терапевтической теории, чем описанное выше, и Уилер полностью неправильно это интерпретирует. Чем больше я изучаю обсуждение Уилера структурированного фона взаимодействия, тем меньше теоретического смысла я обнаруживаю. Если мы решим пересмотреть какие-то аспекты фона, то он уже успеет создать фигуру в процессе изучения и выступит из фона, когда наш пересмотр будет окончен. 

Пустой фон не означает, что поле или фон являются постоянными, не дифференцированными или не организованными. Фон поэтапно опустошается как часть функционирования жизненного цикла фигуры (с. 56-58). Пустой фон – это фаза общего опыта (переживания) или цикла контакта, когда человек полностью поглощен фигурой, и фон настолько едва осознаваем, что кажется пустым. Фон может быть «пустым» только феноменологически и только на некоторых стадиях цикла контакта: например, в финальном контакте, когда человек полностью растворен в фигуре. Отрицая идею пустого фона, Уилер ведет себя как Соломенный человек (ненадежно). 

«Спонтанное сосредоточение — это контакт с окружающим. Актуальная ситуация организована таким образом, что она детализирована, структурирована, жива и вызывает заинтересованность» (Перлз, Хефферлин, Гудмен, с. 56). 

Я понимаю, что Уилер хочет более подробного изучения социальных процессов, структур - процессов, которые развиваются во времени и не сжимаются до чисто биологических. Пусть он и упускает непрерывность процесса, но это именно то, что и является наиболее привлекательным в этой книге. Все же я вижу, что это все есть неотъемлемая часть гештальтистских первоисточников, особенно ранних работ Перлза и других авторов. Это точно неоднократно описано и в дальнейшем развито в работах Польстеров. Я могу согласиться, что этот аспект недостаточно развит и часто игнорируется в теории и практике. Я бы предложил сделать эти процессы фигурами изучения и теоретизирования. Но если мы представим социальные образования фигурами, тогда феноменологически они больше не будут фоновыми, опорными (заземленными). В гештальт-терапевтической теории, когда мы исследуем что-либо, взятое из фона, включая его структуру, это становится фигурой. Мы можем изучать структуры, включая группы и системные структуры, социальные процессы, организации и т.п., при этом оставаться теоретически последовательными и придерживаться феноменологии и принципов поля с помощью осмысления, разработки концепций; например, исследование этого как фигур, а не, говоря словами Уилера, как «структурированного фона» взаимодействия. 

Уилер использует понятие «фон» своеобразным способом, ни разу не упомянув и не описав, что это на самом деле, из чего он состоит и чем определяется. Это очень серьезная ошибка в создании теории. Складывается впечатление, что его теоретизирование в конечном итоге заканчивается тем же, в чем он сам обвинял Перлза и Гудмена. Например, они рассматривают фигуру и фон как раздельные единицы, а в теории Уилера они не просто разделены, но и фон представляется как неизменная, неподвижная, фиксированная структура-вещь. Что-то является фоном как безусловное, и оно может быть рассмотрено в отдельности от фигуры. Уилер описывает структурированный фон до проявления какой-либо фигуры. Это становится фиксированной характеристикой или чертой, или «стационарной» теорией – тем, от чего гештальт-терапия, Левин и другие пытались отказаться. Таким образом, формулировка Уилера резко расходится с феноменологической основой гештальт-терапии и теорией относительности и поля в гештальт-терапевтической теории. Такая феноменологически нерациональная точка зрения сводит «на нет» красоту гештальтистской теории: ее бесконечную гибкость, как процессуальной теории, и легкость применения к любой ситуации. 

Давайте рассмотрим структуру. Уилер использует концепцию структурированного фона, чтоб разобраться с постоянной/непрерывной структурой. Как что-либо упорядочивается в гештальт-терапевтической теории? Структуры медленно изменяют процессы, которые, в свою очередь, организуют другие процессы. Они на взаимной основе организовываются с помощью того, что «там» (например, стимулы), и воспринимающего субъекта. Поле упорядоченно, не пусто и не хаотично. Конкретная основа и структура фона создается согласно контексту воспринимающего. 

То, как структуры поддерживаются в течение времени, не было определенно объяснено в теории гештальт-терапии. В то время как Уилер справедливо подмечает потребность сделать это, его решение становится более запутывающим, чем теория, которую он пытается разъяснить. Я думаю, что феноменологическая идея инвариантов, которые неоднократно становятся осознанными, хорошо подошла бы и влилась в теорию гештальт-терапии. Что касается теории личности, то это могло бы рассматриваться как часть функции «персоналити» (Персона), как описывалось Перлзом, Хефферлином и Гудменом. 

Говоря о «структурированном фоне» взаимодействия как о чем-то, что отличается от понятия «процесс», является абсолютизмом, ньютоновским типом в разных теориях поля, Уилер будто не знает, что он отклоняется от теории поля, или он предпочитает разрабатывать гештальт-терапию, не основанную на теории поля? 

Уилер, очевидно, относится с пристрастием и неравнодушен к Кливлендской школе (имеется ввиду Кливлендский Гештальт Институт, прим. переводчика). В прошлом я был весьма подозрительным к точке зрения Джоэла Латнера про то, что Кливлендская школа, по крайней мере, в отношении их теории систем, представляет собой отступление и возврат к линейной и ньютоновской теории (Латнер, 1983. Йонтеф, 1984). Я с сожалением должен признать, что ньютоновское теоретизирование Уилера ведет к подтверждению позиции Латнера и доказывает, что я ошибался в своих надеждах. 

Уилер пишет, что в «перлзовской модели сопротивления» наблюдается противоречие между сопротивлением, которое является патологическим, и контактом. Он приписывает ранней гештальт-терапевтической теории идею о том, что нарушения на границе контакта являются сопротивлением контакту, и, соответственно, патологическими. Затем он пишет о заслугах Польстеров в создании некоторого прогресса и совершенствования, когда они начали дискуссию о положительных функциях сопротивления. Однако, по мнению Уилера, все равно остаются ситуации, не рассмотренные надлежащим образом: 1) сопротивление все еще продолжает рассматриваться как что-то, но не как контакт, и 2) из-за того, что в «после-польстеровской» гештальт-терапии сопротивление может быть либо здоровым, либо патологическим, простое независимое условие «здоровья» в теории гештальт-терапии не описано, т. е. не существует критерия, по которому мы бы могли сказать является сопротивление патологическим или здоровым. 

Вместо такой «ненадежной» версии гештальт-терапевтической теории он предлагает свою собственную: сопротивление как элемент контакта. Каждый процесс жизни является частью контакта. Контакт состоит из полярностей: конфлюэнции и сопротивления. Чрезмерное внимание на любой из полярностей нарушает «хорошее» функционирование. 

Таким образом, мы видим, по крайне мере, две больших проблемы в объяснении сопротивления Уилером: 1) его выводы как о ранней, так и о «после-польстеровской» теории гештальт-терапии не точны и не достоверны; 2) его личное осмысление создает еще больше путаницы, чем помогает придать ясность. 

Насколько я ранее понимал сопротивление, я никогда не рассматривал его как отдельную единицу, вне связи с контактом. Напротив, мое понимание сопротивления и всех проблем, связанных с осознаванием и человеческими отношениями, представляют собой разные стороны цикла контакта, точно так же как явление границ поддерживается и регулируется функцией Эго. «Сопротивление» – это «сопротивление к» или нарушение на определенном цикле контакта; например, оно может зависеть от конкретного типа, интенсивности, контекста, и т.д., а не сопротивление к контакту в целом. Фактически, в книге Перлза, Хефферлина и Гудмена сопротивление рассматривалось со стороны того, в какой точке цикла контакта происходит нарушение, и не противопоставлялось контакту в целом. С самых ранних теоретических работ по гештальт-терапии делается большой акцент на здоровом использовании сопротивления. Сопротивление в гештальт-терапии обсуждается как что-то, что противостоит, и как то, что оказывает помощь, содействует, ассистирует и способствует. Когда сопротивление регулируется преобладающей потребностью в поле организм/среда, тогда сопротивление становится творческим приспособлением, оно здоровое и способствует функционированию организма. Для того, чтобы удовлетворить эти условия, осознавание, необходимое для этой потребности, должно позволить формированию необходимой фигуры, и осознаваемая фигура должна при необходимости меняться, пока не будет достигнуто урегулирование/решение. Например, каждая фигура может отступить в фон, чтоб позволить сформироваться новой при изменении потребности. Когда же дело обстоит иначе, когда творческое приспособление заходит в тупик, затруднено или приостановлено и необходимые функции эго отчуждаются, тогда процесс становится патологическим. Сопротивление имеет место в эго-функции и является нормальным (здоровым) до тех пор, пока не начинает отталкивать и создавать трудности в основополагающем эго функционировании (ознакомьтесь с прекрасной дискуссией Давидоффа, 1991 и Польстера, 1991). 

Критерий здоровья четко был сформулирован в книге Перлза, Хефферлина и Гудмена, хотя зерна этого концепта были заложены в первых рукописях Перлза. Это правда, что в книге этих трех авторов мы можем прочитать много абзацев, в которых терминология отражает отношение классического психоанализа к сопротивлению как патологии. Это и создало непонимание и отношение к сопротивлению как к «нездоровью» в гештальт-терапии, однако Польстеры в своих работах в 1973 и 1976 годов развеяли это заблуждение (Польстер И. и Польстер М., 1973; 1976). 

В статье «Теория и техника личностной интеграции» Перлз (1948) (с. 575) объясняет свое отношение к сопротивлению и содействию как к частям процесса в зависимости от контекста (содержания) и потребности. 

В «Эго, голод и агрессия» Перлз пишет: 

«Сопротивления уничтожить невозможно; и, в любом случае, они — не зло, а скорее энергии, представляющие ценность для нашей личности, вредоносные только тогда, когда получают неверное приложение. Мы не сможем должным образом относиться к своим пациентам до тех пор, пока не поймем диалектику сопротивлений. Диалектическая противоположность сопротивлению — содействие. Крепость, оказывающая сопротивление агрессору, в то же самое время содействует достижению целей защитника. Необходимо, однако, иметь в виду, что без признания того, что пациент воспринимает свои сопротивления как своих помощников, мы не сможем успешно иметь с ним дело» (с. 153) (в русском издании, с. 201 – прим. переводчика). 

Перлз продолжал размышления: проблема с сопротивлением появляется, когда оно становится ригидным, и задача терапевта состоит в «восстановлении гибкости подобных ригидных сопротивлений» (с. 154) (с. 202). Он связал патологическое сопротивление с закрытой дверью, ключ от которой потерян, а полное отсутствие сопротивления с дырами в стенах; как пример, потеря различий. «Мы подвергнем себя огромному риску, если будем руководствоваться при анализе сопротивлений предположением о том, что их быть не должно» (с. 154) (с. 203). И в конечном итоге, он подытоживает: «Каждый конкретный случай является критерием полезности или бесполезности сопротивления» (с. 155) (с. 204). Отсутствие сопротивления никогда не рассматривалось признаком здоровья в гештальт-терапевтической теории. 

Несмотря на то, что такое ранее видение гештальт-терапии подтверждает лучшие стороны теории сопротивления Уилера, наблюдаются противоречия в терапевтической литературе. И это не удивительно, если принимать во внимание теоретическую среду того времени, когда Перлз написал свои первые материалы. Однако, наблюдается последовательно возрастающая тенденция к прагматичному рассмотрению сопротивления в гештальт-терапии, к признанию, что без него не было бы жизни. Перлз, Хефферлин, Гудмен дают ясно понять, что оно никуда не исчезнет, и от него не откажутся. Двусмысленность, связанная с сопротивлением, вызвана использованием «старого языка» патологии и противоречивым, неточным его использованием, но Польстеры сделали уточнения и прогресс на пути к более точной утилизации этого понятия (Польстер И. и Польстер М., 1973, 1976). 

В книге Перлза, Хефферлина и Гудмена сопротивление однозначно не рассматривается как глобальное сопротивление контакту, а представляется в виде нарушения или избегания конкретных аспектов контакта/осознанности. Это, возможно, будет полезным (здоровым) или не здоровым, в зависимости от доступности осознанности. Выбор представляет собой функцию доминирующей потребности в поле организм/среда, в котором, собственно, функция эго идентифицируется и доступна для использования при необходимости. Следующие цитаты это иллюстрируют: «Но наше намерение таково: показать вам, как, правильно действуя, можно вызвать сопротивление (re-sisteme) из неосознавания и превратить его в ценного помощника (as-sisteme). Сопротивляющаяся часть вашей личности обладает жизненной силой и многими прекрасными качествами» (с. 45). 

«Наша стратегия состоит в расширении возможного осознавания-замечания во всех направлениях. Для этого, в частности, мы должны обратить ваше внимание на части вашего опыта, которые вы предпочитаете отстранять и не принимать в качестве своих собственных. Постепенно выявятся целые системы блокирования, составляющие вашу привычную стратегию сопротивления осознаванию-замечанию» (с. 82). 

«Тем не менее, мы знаем, что в основе защитной характеристики, а именно в ней самой, существует красивое положительное детское чувство: возмущение в неповиновении, преданное восхищение от держания/сцепления, уединение в одиночестве, агрессивность во враждебности, творчество в замешательстве. Не только одна из этих частей актуальна в настоящей ситуации, даже здесь-и-сейчас есть много, чему можно возмущаться, или же что-то чем восхищаться и быть верным» (с. 285). 

«Только там, где конфлюэнция поддерживается, как способ предотвращения контакта, мы говорим о «нездоровье». После того, как контакт был достигнут и прожит, конфлюэнция имеет совершенно другое значение» (с. 118). 

Если мой анализ корректен, тогда появляется вопрос: что вносит Уилер в гештальт-терапевтическую литературу по сопротивлению? 

Уилер признает, что Польстеры прояснили, что «избегания» не являются по своей сути плохими; но он утверждает, что он первый, кто пишет об интеграции, объединении сопротивления и контакта. Далее он пишет, что в теории Польстеров представлены положительные и негативные сопротивления, а автономное условие здорового функционирования не описано. «Как мы можем узнать, по какому образцу, что, к примеру, интроект является творческой, необходимой стратегией реагирования, или же когда он заглушает и препятствует «сопротивлению к контакту»? (с. 109) Интересно отметить, что мне кажется, что именно Уилер теряет ясность критерия здоровья из-за пренебрежения центральной ролью функции эго, в частности, идентификации и отчуждения в определении здоровья и патологии. Я считаю, что книга трех титанов ясно описывает здоровое и патологическое сопротивление: когда сопротивление отчуждается от эго-функции, тогда оно патологично. Таким образом, Уилер больше запутывает, чем проясняет теорию. 

Уилер вносит очень малый вклад в гештальт-терапевтическую литературу о сопротивлении. Понятие «сопротивления» как части функции контакта уже давно описано в литературе. Независимый критерий, по которому определяется здоровое либо патологическое сопротивление, также представлен в литературе и активно используется. Вопрос всегда состоит в том, чему сопротивляется и чему содействует, как это происходит, и регулируется это организмом/естественно или ригидными паттернами фиксированного гештальта, которые не восприимчивы к условиям поля организм/среда. Нарушения на границе контакта указывают на то, когда сопротивление возникает в цикле контакта. Сопротивление может быть к различиям и сходствам, к близости и отстраненности, может быть к контексту или само по себе, и т.д. 

Уилерское определение контакта как объединения двух полярностей – сопротивления и конфлюэнции – по сути, есть продолжение гештальт-терапевтической теории двух функций границ: все границы соединены и раздельны; граница как связывает, так и разделяет организм и среду. Дискурс Уилера о сопротивлении, практически, - то же, что и разделяющая функция границ как поддержание дифференциации (отличий). Настаивая на важности сопротивления, Уилер описывает то, что уже существовало в гештальт-терапевтической литературе, но он называет это по-другому. 

Уилер постоянно использует те же слова, но по разному, не так как они обычно используются в гештальт-терапии, к тому же без достоверного и внимательного описания своего значения этих понятий. В то время как мы можем сказать, что это логично, и просто называть сепарацию (отделение) «сопротивлением», это все же вводит в заблуждение. Во-первых, не вся сепарация является сопротивлением при обычных условиях. Уход из контакта с одним элементом среды (давайте назовем его А), возможно, происходит, чтоб перейти просто к другому элементу, а не из-за каких-то трудностей с А. «Я люблю разговаривать с тобой, но сейчас я устал и должен пойти и отдохнуть». Есть ли необходимость называть такой уход сопротивлением? Это может быть сопротивление, если контакт с А не получался, тогда такое сопротивление может быть патологическим, если использовано во имя отчуждения эго-функции. 

Еще одна проблема с формулировкой Уилера состоит в том, что понятие «сопротивления» используется в клинической литературе, чтоб описать, когда какая-то сторона контакта в терапии избегается, чтоб избежать попадания ее в осознанность. Даже в таком случае, это может помогать клиенту, поддерживая его состояние в данный момент именно этого ограничения осознанности!!! Тем не менее, это будет сопротивление в клиническом его выражении, так как происходит отчуждение функции эго. Однако, сопротивление по отношению к терапии или терапевту в более широком смысле этого понятия регулируется эго и является не только здоровым, но и необходимым. 

Уилер использует сложную терминологию для отождествления связывающей функции границы контакта и конфлюэнции, точно так же как его обсуждение запутывает сепарационный аспект и сопротивление. Он говорит, будто любая мягкость, ослабление бдительного чувства дифференциации, забота о другом являются конфлюэнцией. Он скрывает разницу между здоровой и нездоровой конфюэнцией. И многие виды явлений, которые Уилер называет конфлюэнциями, имеют место в общем контексте и представляют совершенно ясное чувство границ, соответственно, не являются конфлюэнцией. Отождествление/идентификация со сходствами с другими, эмпатическая и сочувствующая реакция по отношению к другим также не является конфлюэнцией, если не потеряно чувство границ. 

Уилер высмеивает представление, что конфлюэнция может быть сопротивлением, и утверждает, что если рассматривать конфлюэнцию как сопротивление, тогда «это безнадежно запутывает термины» (с. 111). Это только его странное видение, что конфлюэнция не может быть сопротивлением. Из-за того, что Уилер определяет сопротивление как сепарацию от среды, тогда, конечно, становится трудно рассматривать кофлюэнцию, отсутствие границ, как сопротивление. Я думаю, что любой терапевт, у которого есть голодный к слиянию клиент, который сопротивляется, соглашаясь со всем, и не позволяет возникать никаким трудностям, не будет испытывать трудности в понимании и видении конфлюэнции как сопротивления. 

Конфлюэнцией может быть временная потеря границы при общем сохранении четких границ. В таком случае необходимо движение от конфлюэнции обратно к контакту, если потребуется. Конфлюэнцией также может выступать процесс потери движения, когда при общем фоне границы сильно размыты. В последнем случае наблюдается статичное состояние, потеря осознанности; таким образом, это представляет собой патологическое отчуждение функции эго. 

В книге Уилера мы можем видеть, что он несколько раз повторяет, что в гештальт-терапевтической литературе мало, что хорошего описано. Он обвиняет Перлза и других в том, что они не видят позитивных сторон сопротивления (которое Уилер рассматривает как сепарацию, поддержание отличий) и положительных аспектов ослабления отличий (под которым Уилер понимает конфлюэнцию). Мне кажется, что он противоречит сам себе в своем же анализе Перлза, Хефферлина и Гудмена. Вначале он говорит, что поддержание отличий излишне переоценивается в гештальт-терапевтической теории, но потом он называет это «сопротивлением» (вместо того, чтобы назвать конфлюэнцией) и утверждает, что это недостаточно оценено в ранней гештальт-терапии. 

Обсуждение «сопротивления» Уилером представляет собой тупик, болото терминологических путаниц и своеобразной эксплуатацией. Такое использование несет в себе некоторую логику и простоту, но открыто противоречит здравому и распространенному мнению, а также, технически говоря, относится без уважения и достоверности к существующей теории гештальт-терапии. Он ведет себя так, как будто он уловил сущность сопротивления, но кажется, что не замечает, насколько далеко он отклоняется от общего клинического и теоретического использования этого термина. 

Заключение 

В самом начале этого обзора я перечислил причины, по которым мне хотелось бы полюбить книгу Гордона Уилера. Мы должны отдать должное смелым историческим и теоретическим амбициям, его четкому и, вероятно, эрудированному стилю, защите правильного отношения к ценности и важности социальных компонентов личности и организованного функционирования, а также сбалансированному видению множества механизмов (например, уход, сопротивление, конфлюэнция и т.д.). 

Эта книга также делает смелые теоретические выводы. Уилер поднимает важные вопросы о базовой теории гештальт-терапии и идентифицирует некоторые ее слабые стороны. «Пересмотренный гештальт» требует больше, чем анкетного (проформа) анализа. Она заслуживает изучения метатеории Уилера и анализа его теории о базовой теории гештальт-подхода. Именно поэтому я уделяю большое внимание проверке исторического и теоретического анализа Уилера и его теоретическим конструктам. 

Рассматривая с теоретической точки зрения, «Пересмотренный гештальт», мягко говоря, очень разочаровывающая книга. Его историческое изучение вызывает сомнения, а теоретический анализ и определения характеризуются серьезными недостатками. Несмотря на то, что его теоретизирование логически согласуется с принципами, которые он поддерживает, при этом не наблюдается убедительная связь между ними. Другие уже пропагандировали большую часть того за, что выступает Уилер. 

Его определения часто не очень точно описываются. Они чаще всего путанны и слабо сформулированы. Он претендует на «изобретение велосипеда», причисляя заслуги себе либо Кливлендскому Институту. Например; Уилер считает, что именно он и Кливлендский Институт представили гештальт-терапевтическому сообществу понятие времени, выбора и содержания в оценке полезности нарушений на границе контакта. Он также пишет, что только группа Кливлендской школы внесла понятие «ухода» как необходимой составляющей цикла контакта. Я считаю, что это демонстрирует недостаточность понимания теории из «Эго, голод и агрессия» и «Гештальт-терапия, возбуждение и рост человеческой личности». 

Также существует сопутствующая проблема касательно комментариев Уилера о клинической практике. У него точно есть определенные предубеждения по этому поводу, которые он связывает с теорией «структурированного фона». Но такое предвзятое мнение существует отдельно от теоретических конструктов, которые он пытается связать с гештальт-терапевтической теорий. Эта взаимосвязь, по меньшей мере, слаба, едва необходима и практически не рассматривается в связи с тем, что его теория противоречит гештальт-теории поля. 

Когда я думаю, кому бы я мог порекомендовать книгу «Пересмотренный гештальт», наиболее важным и очевидным становится то, что мне пришлось перечитать много классических материалов по гештальт-терапии и гештальтпсихологии для того, чтобы справедливо проанализировать ее. Уилер придает особое значение тому, о чем он пишет; значение, которое часто вызывает сомнения в своей достоверности понимания гештальт-терапевтической теории, истории культуры и науки, а также анализ и создание теории имеет серьезные изъяны. Более того, он часто делает неточные, ненадежные выводы теоретических предшественников и использует их в качестве поддержки своих альтернативных теорий. И было достаточно смутных утверждений, которые заставили меня вернуться к первоначальным источникам, а затем вновь перечитать работу Уилера. 

В теории, как и в самой жизни, интроекты имеют свои проблемы. Понятный и авторитарный стиль написания Уилера и внешний вид ученого затеняет сомнительные исторические справки, ошибочные новые теоретические построения и очевидное недопонимание принципов феноменологии и теории поля, которые лежат в основе гештальт-терапевтической теории. Я боюсь, что многие, кто будет читать эту книгу, могут невдумчиво анализировать материал или же принимать его за действительность, или же тщательно и внимательно не проанализировать теоретический анализ Уилера. Таким образом, читатели могут ненамеренно интроецировать его теоретические описания существующей гештальт-терапевтической литературы и в некотором смысле новые теоретические механизмы, которые он создал. 

Я могу рекомендовать эту книгу только тем, кто является уже экспертами в гештальт-терапевтической теории и тем, кто проведет предварительные исследования и анализ, как сделал это я, изучая книгу Уилера. Для читателей с таким интересом и описанными характеристиками это хорошая книга, которая провоцирует и возбуждает. Я не могу рекомендовать эту книгу для тех, у кого нет ни опыта, ни желания теоретически анализировать концепции. Также я не рекомендую эту книгу для начинающих, и тех, кто не заинтересован в теоретическом анализе. 

Литература: 

Латнер Дж. (1983). Это скорость света: поле и теория систем в гештальт-терапии. Гештальт Журнал, 6, 2 (осень, 1983), с. 71-90. 

Перлз Ф. (1947). Эго, голод и агрессия. Лондон: Ален Анвин, Лтд. Русское издание вышло под редакцией Хломова Д. Н. Издательство «Смысл»: М., 2000. 

Перлз Ф. (1948). Теория и техника личностной интеграции. Американский журнал психотерапии, 2, 4, с. 565-586. 

Перлз Ф., Хефферлин Р., Гудмен П. (1951). Гештальт-терапия, возбуждение и рост человеческой личности. Нью-Йорк: Джулиан Пресс. 

Польстер И. (1991). A response to “Loss of Ego Functions, Conflict, and Resistance”. Гештальт Журнал, 14, 2 (осень, 1991), с. 45-60. 

Польстер И., Польстер М. (1973). Интегрированная гештальт-терапия. Нью-Йорк: Бруннер/Мазел. 

Польстер И., Польстер М. (1976). Терапия без сопротивления: гештальт-терапия. Что делает возможным изменение поведения. Нью-Йорк: Бруннер/Мазел. 

Словарь Американского Языка “Webster’s New World Dictionary of the American Language” (1955). Нью-Йорк: Мировая издательская компания. 

Уилер Г. (1991). Пересмотренный гештальт: новый подход к контакту и сопротивлению. Нью-Йорк: Гарднер Пресс, Учр., (Кливлендский Гештальт Институт). 

Йонтеф Г. (1984). Modes of Thinking in Gestalt Therapy. Гештальт Журнал, 8, 1 с. 33-74.